Шторы распахнулись, и лучи солнца застучали по полу, заставив присутствующих поморщиться. Посреди директорского кабинета стоял длинный стол, окружённый со всех сторон серьёзными лицами сотрудников компании. С торца стоял диван, на котором спал сам женатый директор — в обнимку с какой-то девицей. Для тех, кто давно работал в компании, такие собрания были обычным делом, и всё же во время совещания все испытывали некоторую неловкость. Пожалуй, спокойнее остальных чувствовал себя Румо, который ещё два года назад убедил себя, что в этом нет ничего особенного, и больше в вопросы морали не вдавался. Директор недовольно сощурился, оглядывая ярко освещённую комнату, затем устроился поудобнее и заговорил первым:

— Доброе утро! Вы зря все собрались — у нас всего один вопрос. Кто пойдёт по должникам? — он протяжно зевнул.

Обходить задолжавших клиентов было занятием муторным и не слишком благодарным. Даже Румо не рассматривал это как возможность помочь своей карьере, пребывавшей в глубоком застое с первого же дня его появления в компании «Румо и партнёры». Конечно, в названии фигурировал совсем другой человек, основатель компании по фамилии Румо. «Как иронично», — с удовлетворением поговаривали более удачливые коллеги Румо.

Директор, по-прежнему широко зевая, подождал некоторое время и, заскучав, нарушил повисшее молчание:

— Хорошо, — он встал и завернулся в одеяло, — пусть вот кому делать нечего пойдёт, да? — он нашёл второй тапочек и, уже в дверях, добавил, — вот хоть Румо.

Едва директор вышел, сотрудники компании стали наперебой соглашаться с его предложением, ни к кому лично не обращаясь. Просто всем понравилась идея начальника; Румо и не пытался спорить. От шума проснулась девица, испуганно проморгалась и осмотрелась: ни директора, ни одеяла и всё сплошь незнакомые люди. Она грязно выругалась, заставив всех умолкнуть, и, шлёпая по полу босыми ногами, в одном исподнем выскочила в коридор, хлопнув на прощанье дверью.

К концу рабочего дня Румо получил папки с личными делами клиентов и поспешил домой. Он вышел из прохлады здания на улицу, где на солнце лоснился асфальт и вяли от небывалой жары платаны. До трамвайной остановки было пять минут ходьбы через парк. На скамьях по обе стороны аллеи сидели люди. Одну лавку занимала пара не по погоде тепло одетых старух с длинными растрёпанными седыми волосами, торчащими из-под одинаковых меховых шапок. Они безучастно смотрели на проходящих мимо людей, но, едва завидев Румо, вскочили на ноги и бросились к нему, наперебой что-то говоря. Когда они приблизились, стали отчётливы слова:

— Дома сиди… и ни ногой… на улицу не кажи… гроза!

Тут они сорвались на визгливый крик:

— И денег, денег дай!

Старух свалил внезапный приступ кашля, и они, согнувшись в три погибели, повисли на обескураженном Румо. Вокруг стала собираться толпа. Старухи, между тем, хрипели всё сильнее и всё крепче, до боли сжимали руки Румо. Наконец, оценепение прошло, он вырвался из непрошенных объятий и быстрым шагом, почти бегом двинулся к остановке. Вслед Румо понеслись крики «Ограбил, ограбил!», но он не обратил на них никакого внимания и, запыхавшись, вскочил в отъезжающий трамвай. Румо сел на свободное место у окна и достал папку с бумагами должников — обмахиваться. Но на следующей остановке в вагон набилось людей сверх всякой меры, и с папкой пришлось потесниться.

На дороге возник затор. Вагоновожатая обмахивалась веером и лениво переругивалась с недовольными пассажирами, предаваясь ностальгическим воспоминаниям о блаженных временах, когда трамваям разрешалось расталкивать мешающие движению машины. Солнце пекло нещадно, разогревая и без того душный вагон с закрытыми «на зиму» окнами. С Румо покатил пот, и он опустил руку в карман, чтобы достать платок и утереться, но нащупал вместо этого горсть мелочи, которой прежде там не было. Он достал монеты и недоумённо посмотрел на них. Трамвай в этот миг тронулся, и деньги рассыпались по полу. Стоящие вокруг люди стали как бы ненароком переступать с ноги на ногу, надеясь погрести под собой несколько франков и тем самым снабдить свои притязания на них веским аргументом.

Спустя двадцать минут трамвай выбрался наконец на свободную улицу и бодро понёсся по маршруту, опасно быстро заходя на повороты. Пассажиров — и сидевших, и стоявших — изрядно пометало по вагону; особенно натерпелись стоявшие у открытых по причине жары дверей.

Румо поднялся на пятый этаж, вошёл в квартиру и ринулся в ванную. В местных условиях это помещение было святилищем каждого дома, каждой квартиры. И пускай штукатурка на потолке облупилась, а стены были выкрашены мерзким синим цветом — здесь царил покой и умиротворение. Тут было тепло дождливой зимой и прохладно удушающим летом. Вода и на этот раз принесла облегчение Румо, заставила забыть его и о должниках, и о сумасшедших старухах… Когда шум душа прекратился, откуда-то донеслись звуки ссоры: это вновь ругались соседи снизу. Румо давно было любопытно, что они говорят друг другу, но ему никак не удавалось расслышать все слова. Сегодня же ему пришла в голову замечательная идея. Он лёг, скорчившись, на дно ванны и прислонился ухом к сливу. Слова стали намного внятнее, однако ссора прекратилась слишком быстро, и сути её уловить не удалось. Румо решил повторить метод в другой раз. Он вылез из ванны, высушился феном с ног до головы (в буквальном смысле) и пошёл на кухню. Холодильник при виде хозяина радостно задребезжал — и совершенно зря. Румо разогрел оставленный на сковороде ужин и пошёл с тарелкой на балкон.

Не станем распространяться относительно его меню, так как ничего, кроме тоски, в нас оно не вызовет. Поев, Румо взял папку с должниками и пролистал её: замелькали имена и фамилии, адреса и долги. Взгляд остановился на одном странном — иностранном, судя по всему, — имени: оплаты не поступало уже третий месяц, при этом жил человек в одном из престижных районов города. Румо только решил прежде всего наведаться к этому человеку — и тут же задремал.

Когда Румо очнулся, уже наступили сумерки, а на небе зажглись первые звёзды. Тонкий серп месяца лежал среди них, судя по его виду, в последний раз перед новым рождением. Пустырь под окнами обезлюдел, и даже на свалке, где обычно толпился всякий сброд, не было ни души. По тарелке среди оставшихся от обеда крошек деловито ползали мухи. Румо лениво махнул рукой, спугнул их и попытался вспомнить свой сон. Сделать этого ему не удалось, а даже напротив, чем более он думал о привидевшемся, тем меньше помнил.

Как известно, вечер в этих краях — время покупок. Румо вышел из дому и тут же окунулся в так хорошо знакомый ему безумный мир вечерних улиц, полных бегущих куда-то людей. Фонари слепили, из окон домов гремела музыка, дети играли на тротуарах, пробирающиеся по дороге автомобили поминутно оглушительно гудели. Румо бегло оценил количество желающих прорваться к прилавкам разных продуктовых магазинов и встал в хвост одной из многообещающих очередей, начинающейся, впрочем, как и другие, снаружи магазина. Народ в очереди обсуждал вечные вопросы: транспорт, погоду и цены. Румо это давно надоело, и он тактично уклонился от настойчивых призывов его пожилой соседки поделиться своим мнением о новых автобусах, которыми, кстати сказать, Румо приходилось пользоваться крайне редко.

В магазине уже раскупили подчистую весь хлеб, зато щедро отсыпали дешёвый сахар. Встревоженные мухи метались над головами. Румо урвал две последние пачки чая и, стоя в очереди за овощами, обменял одну из них на буханку хлеба. На обратном пути Румо подошёл к киоску со специями, но у продавщицы в ажиотаже прихватило сердце, и товар временно не отпускался.

Вечер закончился бестолково. На всех пяти телеканалах смотреть было ровным счётом нечего, радио нагоняло скуку. Румо решил пораньше лечь спать. Обычно он запирал на ночь балконную дверь и слегка приоткрывал жалюзи, чтобы свежий воздух шёл внутрь, но сегодня жара казалась сильнее обычной, и он оставил дверь открытой.

18 декабря 2010 – 27 декабря 2011, Москва — Кашира — Рига — Кёльн