В ролях:
Аида — Индра Томас [Indra Thomas]
Радамес — Карл Таннер [Carl Tanner]
Амнерис — Марианна Корнетти [Marianne Cornetti]
Амонасро — Франц Грундхебер [Franz Grundheber]
Рамфис — Тигран Мартиросян [Tigran Martirossian]
Царь — Чжонмин Парк [Jongmin Park]
И другие
Гамбургский филармонический оркестр
Дирижёр — Штефан Золтеш [Stefan Soltesz]
Режиссёр-постановщик — Гай Джустин [Guy Joosten]
Художник-постановщик — Иоганнес Лайакер [Johannes Leiacker]
Понятно, почему «Аида» собрала куда больше зрителей, чем «Дочь полка» вчера, но странно, что и успех был несравнимо громче. Возможно, потому, что пели громко. Я же шёл в театр с настроем получить удовольствие во что бы то ни стало, и своё, несмотря ни на что, получил.
Поскольку режиссёрское решения спектакля невнятное (об этом ниже), то возрастает роль сценографии. Декорации создают искажённую перспективу; но поначалу всё было раздвинуто так, что мне вспомнились рисунки Эшера. В течение четырёх актов декорации передвигались, отчего перспектива становилась всё глубже, пока не достигла логического конца: в финале Радамес с Аидой (и присоединившаяся к ним Амнерис) оказались заперты в бесконечности — в туннеле вроде подземного перехода, уходящего в чёрную даль. Не худшее из решений, очень зрелищное. Зато использование гигантских контуров муравьёв на некоторых стенах впечатления не произвело и оставалось совершенно непонятным до тех пор, пока Амнерис не выпила чего-то не того, из-за чего ей эти самые муравьи стали мерещиться (при помощи видеопроекции) на ней самой.
Режиссёр одел хор европейскими военными и духовенством, при этом у Амнерис причёска «под Клеопатру», отец её напоминает Каддафи, и всё это, естественно, под итальянский текст про Египет и Эфиопию. Про что получилась опера Джузеппе Верди в Гамбурге — загадка. Место на сцене нашлось только для Аиды с Радамесом, неприкаянная же Амнерис всё больше ходила туда-сюда по странным траекториям и явно постановщику своим присутствием мешала. Положение спасало то, что большинство артистов играли с жестикуляцией классического театра.
Оркестр показал себя значительно лучше, чем накануне. Дирижёр не без причин полагался прежде всего на струнные, и лирика прозвучала. А вот медные духовые крайне невысокого уровня, поэтому получился не марш, а слёзы: солирующие инструменты постоянно мазали; играя из зала с галёрки, они расходились с оркестром в яме и оглушали зрителей. От хора хотелось большей энергичности: Золтеш так и не сумел его раскачать, на мой взгляд.
Солисты поделились на две группы. Первую, стабильную, составили исполнители вторых партий. Отметим царей. Франц Грундхебер в роли Амонасро был единственным певцом, который, благодаря хорошо поставленной технике и будучи в форме, мог позволить себе заботиться только о выразительности, в чём немало преуспел, создав цельный убедительный образ. Жонмин Парк, победитель последнего Конкурса Чайковского, выступил в сравнительно небольшой партии царя Египта: голос немного «дребезжит» на форте, а так бас крепкий.
Исполнители главных ролей составили вторую группу и продемонстрировали «эффект антракта», то есть до перерыва пели одним образом, а после него — иначе. Сопрано Индра Томас начала уверенно, удивила бархатным звучанием в стиле Джесси Норман, даже на самых верхах, а также не терялась за вердиевским хором. Но постепенно обнаружились две очень большие проблемы. Прежде всего, у неё совершенно оторван нижний регистр: поёт в нём со значительным усилием и некрасивым тембром, чуждым остальной части диапазона. (Впрочем, некрасив он по оперным меркам, зато так можно с полным правом петь спиричуэлс). Далее, её голос не вынослив. К концу своих сольных сцен она выдыхалась, и весь «бархат» пропадал; быстрые отрывки исполнялись крайне нечисто, с переползаниями с ноты на ноту. К концу оперы Индра Томас окончательно устала, стала звучать резко, напряжённо, и не понравившийся мне тембр распространился на все регистры.
Карл Таннер, тенор, в течение первых двух актов демонстрировал потенциал, но возможности свои не использовал. Сильный голос с лёгкими и звонкими верхами по-настоящему раскрылся только после антракта. Вместе с тем проявился и героический характер Радамеса, так что итоговое впечатление осталось самое положительное.
Однако самая неожиданная трансформация произошла с Марианной Корнетти, на которую к наступлению перерыва я уже не возлагал никаких надежд. Звучавшая сначала откровенно слабо, с трудом достигая форте, доходя иногда до открытого звука, порой даже подвывая, она внезапно собралась с силами и выдала такую Амнерис, что затмила всех. В третьем акте её голос зажил новой жизнью: отбросил всякое напряжение, обрёл необходимую силу, приятно округлился. Особенно выигрышно Корнетти выглядела на фоне «испортившейся» исполнительницы главной партии. В пении меццо-сопрано зазвучала глубокая душевная драма, и моё внимание она всецело приковала к себе. Вспомнив свой настрой получить удовольствие любой ценой, я достиг желаемого, мысленно переименовав оперу в «Амнерис».
2 февраля 2012